Бытование сложных существительных в бюрократическом языке

Бытование сложных существительных в бюрократическом языке - это всего лишь форма массового использования тех во­площенных предрассудков, которым каждая речевая общность позволяет процветать в лексиконе, тех слов и выражений, ней­тральные семантические черты в которых смешаны с оценочны­ми.

Скорее всего, у любого из здесь присутствующих имеется своя собственная коллекция излюбленных примеров подобного рода, почерпнутых из сфер бизнеса, управления или просто из повседневной жизни. Мой любимый пример - это следующая цитата из «The Sonoma Country Realtor» - издания для агентов по продаже недвижимости (Санта-Роса, Калифорния): «Настоя­щий агент по продаже недвижимого имущества должен быть хо­рошим психологом и уметь правильно формулировать свои мыс­ли... Не стоит говорить „плата наличными", следует сказать „первоначальный вклад". Не требуйте „описи имущества", спра­шивайте „разрешения на продажу¹'. Не надо говорить „повтор­ный заклад", говорите: „Мы постараемся найти дополнительные возможности финансирования". Не употребляйте выражения „земельный участок", назовите это „территорией, на которой рас­положен дом".

Не говорите „распишитесь здесь", лучше сказать: „Напишите свое имя в том виде, в котором вы бы хотели видеть его на документе"» («Consumer Reports», October 1972, p. 626). В приведенной цитате хорошо прослеживается стремление осво­бодить понятия от возможных ассоциаций. Такое выражение, как military conscription 'воинская повинность' с течением времени приобрело нежелательные коннотации и было заменено словом draft 'призыв', которое, в свою очередь, тоже стало приобретать такие же коннотации и заменяется на selective service '(военная) служба для отдельпых граждан'.

Поскольку такая страна, как наша, больше не ведет войн, а только защищает себя, нам уже давно пришлось заменить бывшее Военное министерство (War Department) Министерством обороны (Department of Defence). В основе всех этих лексических упражнений лежит желание убе­речь слово от появления в нем определенных семантических при­знаков. Существует и обратное явление - когда за какие-либо признаки цепляются даже тогда, когда в действительности им ни­чего не соответствует, в результате чего слово становится ору

жием. Назвать человека предателем - в некотором смысле то же самое, что засадить его в тюрьму,- оба эти акта являются сим­волическими: предатель - позорное имя, тюрьма - позорное мес­то. Этот механизм будет работать до тех пор, пока людям под давлением фактов не будет позволено переосмыслить все по-по-вому и прийти к заключению, что тюрьма как особое образова­ние - в целом, возможно, большая нелепость. Какое бы явление мы ни взяли - будь то стремление освободить слово от ряда се­мантических признаков или, напротив, стремление во что бы то ни стало их сохранить - мы должны признать, что скорость се­мантических изменений все увеличивается, а процесс коммуни­кации все более и более затрудняется. Здесь мы можем говорить о коррупции языка, ибо все эти процессы являются следствием четко продуманного и хорошо финансируемого вмешательства*.

Я упомянул выше оценочные признаки. Спорадически они исследовались, но эти исследования никогда не занимали в нашей науке центрального места. Своевременно было бы их активизиро­вать, особенно в контексте паралингвистики, поскольку здесь, несомненно, есть связь с жестом. Чем больше мы узнаем о пси­хологических понятиях притяжения и отталкивания, тем яснее становится, сколь существенны они для процесса нашего мыш­ления и для значения большинства лексических единиц. Переме­щение оценочных признаков из одной части словаря в другую происходит по своим скрытым законам, изучение которых могло бы пролить свет на то, где и как хранится лексика в мозгу чело­века.

Около десяти лет назад этим заинтересовалось несколько лингвистов в рамках изучения фонестем - одного из видов зву­кового символизма. Позвольте мне привести один пример. Недав­но я был поражен своеобразным различием между двумя сино­нимами, которые при любом буквальном понимании оказываются близкими по значению настолько, насколько вообще могут быть близки два слова. В 3-м издании словаря «Merriam-Webster» слова baseless и groundless (необоснованный, беспочвенный) от­мечены как абсолютные синонимы. Мне стало интересно, почему слово baseless воспринимается мною как более сильное из двух. Я задал этот вопрос трем своим студентам-первокурсникам на семинаре в Гарвардском университете.  

Один  из  полученных ответов совпал с моим собственным объяснением: слово baseless 'безосновательный' несет в себе отзвук слова base 'основа'. На­пример, безосновательное обвинение (baseless accusation) не толь­ко беспочвенно (groundless), но к тому же убого и ничего не стоит. Язык представляет собой дебри подобных ассоциаций, в которых легко заблудиться, если довериться плохому проводни­ку. Для того чтобы не завести другого в непроходимую чащу, нужно руководствоваться сознательным стремлением не делать этого. Истина (правда) - отнюдь не торная дорога. Это скорее тропа, проложенная  через кишащий  змеями подлесок.