Каждое поколение заново открывает для себя любовь

Точно так же, я думаю, каждое поколение должно заново открывать для себя жаргон. Л. Э. Сиссмен определяет жаргон как «все те стилистически сниженные и стоящие особняком слова и выраже­ния родного языка, которые пытаются скрывать неприятные истины и/или способствовать успеху говорящего (или же успеш­ному продвижению того вопроса, дела или продукта, которые говорящий представляет) путем вербальных манипуляций, жерт­вой которых оказывается читатель или слушатель» (Sissman 1972).

Оглядываясь назад, в 1955 год, мы слышим призыв Джеймса Тербера, обращенный к психосемантикам, а также ко всем тем, кто мог бы разъяснить сущность того, что Тербер называет «разрушительным залпом словесной артиллерии по кре­пости рассудка». Подобный натиск становится возможным лишь благодаря языку, «преисполненному шума и ярости и ни к чему не испытывающему уважения» (Thurber 1955). Оглядываясь еще на четверть века назад (этот период совпадает со временем моего обучения в университете), мы наталкиваемся на книгу Ар­тура Квиллер-Кауча (Q uiller-Co uch 1916), в которой содер­жится его очерк «О жаргоне». Заглядывая в историю еще на 200 лет назад, Эрнест Гоуэрс в работе 1948 года цитирует указа­ние министра комиссаров акцизного управления одному провин­циальному чиновнику. Оно гласит: «Внимательно читая ваши донесения, комиссары обратили внимание, что вы используете большое число эмоциональных выражений и неуместных слов, таких, как «иллегальная процедура», «гармония» и т. д., причем вы наделяете все эти слова таким смыслом, которым они не обла­дают. Вынужден предупредить вас, что если вы и впредь будете так же варварски обращаться с языком и не откажетесь от свое­го аффектированного и мальчишеского стиля, то будете освобож­дены от выполняемых обязанностей. Шуты нам не нужны» (Gowers 1948). Несложно было бы завершить исторический экскурс цитатами из Эразма Роттердамского и Фукидида.

«Все это очень интересно, - можете возразить вы, - но мы-то здесь при чем?» Еще не так давно трудно было поверить, чтобы лингвист согласился увидеть здесь предмет для разговора. Тех из пас, кто пересек «семантическую пустыню» 40-50-х годов, едва ли можно осуждать за возникшее у нас тогда ощущение того,

что жизнь потеряла всякий смысл и всякое значение, кроме разве что дифференциального. Нельзя сказать, чтобы в то время сов­сем не было ученых, интересовавшихся проблемой злоупотребле­ния языковыми единицами. В 1941 году существовала группа, называвшая себя Институтом по анализу пропаганды (IPA). В число сотрудников этого института входили, помимо других известных специалистов, такие ученые, как Клайд Биле, У. Кил-патрик и Чарлз Бирд. (Я расцениваю как знамение времени тот факт, что этой осенью, спустя тридцать лет после приостановки деятельности, группа по анализу пропаганды вновь, стала пода­вать признаки жизни и призвала к сотрудничеству лингвистов. Изначально представителей науки о языке в составе группы не было.) Конечно, примерно в то же время существовала преус­певавшая школа «общей семантики», в сферу интересов которой входили и указанные вопросы. Однако ветеранам Американско­го лингвистического общества не нужно напоминать о том, что на представителей этой школы смотрели как на лингвистов низ­шего сорта. Леонард Блумфилд отозвался о главе школы Альфре­де Кожибском как о гадальщике, и работы Кожибского, изобило­вавшие жаргонизмами, ни в коей мере не способствовали развен­чанию этого впечатления. Таким образом, лингвистическая инженерия (если воспользоваться уже нашим собственным жар­гоном) оказалась полностью инкорпорированной в такие казен­ные виды деятельности, как подготовка кадров военных перевод­чиков, формирование программ обеспечения грамотности и разработка языковой политики для развивающихся стран. Деньги вкладывались именно в эти сферы, и именно там развивались события. Лингвист до самого недавнего времени был для обще­ства более или менее полезным подсобным рабочим, но отнюдь не социальным критиком.