ЛИНГВИСТИКА ЛЖИ

«MAGNA QUAESTIO EST DE MENDACIO...» *

Ложь существует на свете. Она в нас и вокруг нас. Нельзя за­крывать на это глаза.

«Всякий человек ложь», - говорится в псалме 115 (ст. 2). Мы могли бы перевести это так: человек есть существо, способное лгать. Это определение так же верно, как и те, которые называют человека существом, умеющим думать, говорить и смеяться. Возможно, такое определение говорит о не­уважительном отношении к людям, но оно неопровержимо. Мольеровский мизантроп, руководствуясь им, получает право ненави­деть весь человеческий род.

Лингвистика не может уничтожить ложь и не может поме­шать тому, чтобы «знамена лжи» (Гёте) развертывались столь часто. Правда, люди лгут - по большей части - с помощью язы­ка: они говорят неправду, их речь двусмысленна. Но весьма сомнительно, чтобы язык помогал им лгать. Если он это делает, то лингвистика не сможет уклониться от «великой проблемы лжи» (Августин). Но если язык не помогает лжи или даже ока­зывает ей сопротивление, лингвистика все же может описать, что происходит в языке, когда истина превращается в ложь. Ложь всегда относится к лингвистике.

Августин, впервые сделавший ложь предметом философских и теологических размышлений, увидел также и лингвистический аспект лжи. Он напоминает о том, что язык дан людям не для того, чтобы друг друга обманывать, а для того, чтобы сообщать друг другу свои мысли. Таким образом, тот, кто использует язык для обмана, злоупотребляет им, совершает грех¹. Фома Аквинский и Бонавентура развивают эти идеи:  слова языка суть знаки

разума, противно природе языка и рассудку заставлять их слу­жить лжи². Язык должен делать мысли очевидными, а не скры­вать их. Знаковая функция языка оказывается в опасности. Это самая простая функция языка, но именно поэтому и самая основ­ная. Ложь - ее извращение.

Однако люди устроены так, что языковые знаки используются ими во имя добра и в то же время во имя зла. Так говорят мора­листы. Гекзаметр Дионисия Катона гласит: «Sermo hominum mo­res et celat et indicat idem» («Людские нравы речь одновременно и скрывает, и обнаруживает»). Скептическое изречение породило целую школу. Вольтер пишет диалог «Каплун и пулярда» и вкладывает в уста своим крылатым ораторам суровый приговор людям: «Они пользуются мыслью, чтобы обосновать свои неспра­ведливости, а словами -для того, чтобы скрывать свои мысли». Тот, кто не верит каплуну, может быть, больше поверит политику Талейрану. Ему приписывают высказывание, которое он якобы обронил в беседе с пспанским посланником Искьердо в 1807 году.

Оно гласит: «Речь дана человеку для того, чтобы скрывать свои мысли». Это стало крылатым изречением. Оно приписывается также Фуше или Меттерниху. Его смысл: если даже не все люди скрывают с помощью языка свои мысли, то у политиков и дип­ломатов ложь связана с профессией. Она превращается в искус­ство. Герман Кестен разворачивает эту мысль, как веер: «Есть целые профессии, которые сразу перенимаются народами; они заставляют лгать своих представителей, например теологов, по­литиков, проституток, дипломатов, поэтов, журналистов, адвока­тов, художников, актеров, фальшивомонетчиков, биржевых мак­леров, фабрикантов продовольствия, судей, врачей, жиголо, гене­ралов, поваров, виноторговцев»³. И это говорит поэт?

Теперь снова становятся все громче голоса, приписывающие языку соучастие в том, что люди злоупотребляют им для лжи. В «Генрихе V» (акт V, сцена 2) Шекспира есть высказывание (написанное по-французски): «О Ьоп Dieu! Les langues des hom­ines sont pleines de tromperies!» («О боже мой! Людские языки полны обманов!») *. Может быть, даже в одном языке их больше, в других меньше. В «Годах учения Вильгельма Мейстера» Гёте (V, 16) труппа обсуждает все «за» и «против» французского те­атра. Кто-то замечает, что Аврелия покидает кружок во время беседы   на   эту   тему.   После   вынужденного   объяснения   становится известной причина ее ухода: она ненавидит французский язык, и виновато в этом вероломство ее друга.

А именно: пока ои был к ней привязан, то писал свои письма на немецком, «pi на каком сердечном, правдивом, могучем немецком языке!». А когда он отказался от своей любви, то перешел на французский язык, что раньше делал лишь в шутку. Аврелия сразу же поняла это изменение. «Для недомолвок, двусмысленностей, лжи - это пре­восходный язык! Вероломный язык! (...) Французский язык - поистине светский язык, достойный сделаться всеобщим языком, чтобы все люди научились друг друга искусно обманывать и лгать» ⁴*. Таким образом, если Аврелия в своих «прихотях» пра­ва, то немецкий язык тяготеет к языку правды, а французский - к языку лжи.