Язык вообще, как однажды заметил Людвиг Витген­штейн, есть не облачение, а маскировка мышления

Подобные высказывания - всего лишь анекдоты, а Шекспир и Гёте ничего другого и не подразумевали.

Но ведь может быть и так, что язык вообще, как однажды заметил Людвиг Витген­штейн, есть не облачение, а маскировка мышления. С таким сомнением можно встретиться часто. Много лет тому назад уче­ные всех специальностей объединили свои усилия в коллектив­ном исследовании феномена лжи, и языковед Фридрих Кайнц тоже внес вклад в изучение явления лжи в языке⁶. Следуя за Ав­густином, Кайнц сначала устанавливает, что всякая ложь пред­ставлена языковым выражением и, следовательно, относится к обширной сфере языка.

Он тщательно изучает языковой материал в поисках образцов лжи и находит их так много, что читатель должен прийти в ужас. О языке говорят, что он думает и творит за нас, а, по мнению Фридриха Кайнца, можно сказать, что язык еще и лжет за нас. Кайнц использует меткое выражение - «со­вращение языком» («Sprachverfuhrung»). Оно означает, что наше мышление развивается по тому же пути, что и язык, и, следова­тельно, языковая ложь принуждает ко лжи и наше мышление. Но языковая ложь, если понимать вещи буквально, - это боль­шинство таких риторических фигур, как эвфемизмы, гиперболы, эллипсис, двусмысленности, виды и формулы вежливости, эмфа­за, ирония, слова-табу, антропоморфизмы и т. д. Для истины в языке остается только узенькая улочка. Это, как можно предпо­ложить, простое повествовательное предложение, так любимое логикой.

Бедная теория критики языка, она готова ощипывать языко­вое растение до тех пор, пока от него не останется жалкий сте­бель! Августин оказался более искусным языковедом, поскольку уже   занимался этим вопросом. В своем трактате «Против лжи»

(гл. 24) Августин сталкивается с трудностью оправдания сквер­ного обмана Исаака Иаковом, добившимся права первородства нечестным путем (Кн. Бытия, 27), и его согласования со своим абсолютным осуждением лжи. Его решение таково: поп est men-dacium, sed mysterium *. Библейское откровение является тайной, поскольку оно должно быть понято аллегорически. Иаков накрыл руку козлиной шкурой не для того, чтобы обмануть своего отца, а чтобы символизировать собой ожидаемого Спасителя, который возьмет па себя чужие грехи. Библейские аллегории и симво­лы - не ложь. Если бы кто-нибудь захотел назвать это ложью, он был бы вынужден принять за ложь и все прочие формы об­разной речи - все тропы, переносные выражения и метафоры. И это было бы чистейшей бессмыслицей: quod absit omnino**.

Таким образом, продолжает Августин, нельзя обойтись опре­делением, по которому ложь - это сказать не то, что знаешь или думаешь. С помощью такого определения нельзя отличить пагуб­ную ложь от шуточных форм (ioci) культурной речи, поэтому по­следние рассматриваются как аллегории и называются «иноска­заниями» («Andersreden»). Однако нравственное сознание дает нам иные сведения. Ложь появляется там, где иносказание сопро­вождается сознательным намерением обмануть. Отсюда Августин выводил свое знаменитое определение лжи: mendacium est enun-tiatio cum voluntate falsum enuntiandi⁷***.

Схоластика присвоила себе это определение и оставила его в наследство европейской философии. В философии морали (Moralphilosophie) обсужда­ются теперь только пограничные вопросы определения лжи. По­зволительна ли вынужденная ложь? Существует ли «благочести­вый обман»? Оправдывает ли цель средства? Речь идет о том, можно ли (злостное) намерение обмануть, которое со времен Ав­густина присуще лжи, оправдать неким добрым умыслом, кото­рый, вероятно, связан с ложью. Это могут решить только фило­софы-моралисты;  лингвисты не имеют здесь права голоса.